Мама и убитый немцами вечер

По чёрным улицам белые матери
судорожно простёрлись, как по гробу глазет.
Вплакались в орущих о побитом неприятеле:
«Ах, закройте, закройте глаза газет!»
Письмо.
Мама, громче!
Дым.
Дым.
Дым ещё!
Что вы мямлите, мама, мне?
Видите —
весь воздух вымощен
громыхающим под ядрами камнем!
Ма — а — а — ма!
Сейчас притащили израненный вечер.
Крепился долго,
кургузый,
шершавый,
и вдруг, —
надломивши тучные плечи,
расплакался, бедный, на шее Варшавы.
Звёзды в платочках из синего ситца
визжали:
«Убит,
дорогой,
дорогой мой!»
И глаз новолуния страшно косится
на мёртвый кулак с зажатой обоймой.
Сбежались смотреть литовские сёла,
как, поцелуем в обрубок вкована,
слезя золотые глаза костёлов,
пальцы улиц ломала Ковна.
А вечер кричит,
безногий,
безрукий,
«Неправда,
я еще могу-с —
хе! —
выбряцав шпоры в горящей мазурке,
выкрутить русый ус!»
Звонок.
Что вы,
мама?
Белая, белая, как на гробе глазет.
«Оставьте!
О нём это,
об убитом, телеграмма.
Ах, закройте,
закройте глаза газет!»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *